Письмо на французском языке.
Санкт-Петербург.
Размер 20,4 х 12,6 см. [3] листа.
Бумага с тисненой монограммой императора Николая I, орешковые чернила.

№26
   С.П. Понедельник 29 января/10 февраля 1868 года, в 3 1/2 часа пополудни
   После того, как я отправил тебе письмо, мне пришлось вернуться к работе, а после обеда дантист Ивенс мучил меня до 2 часов. Я только что завершил свою скучную прогулку по саду, к тому же, и погода весьма неприятная, и я не удержался, и прошелся туда и обратно мимо вашего дома, в надежде увидеть тебя в окне, но - увы! ничего, я увидел лишь Сергея*, когда он выходил от вас. Теперь я возвращаюсь от своей невестки**, с которой я хотел встретиться с тех пор, как она снова появилась впервые на балу. Она заявила, что прекрасно развлеклась, несмотря на разговоры о том, что она не может вальсировать. Она хотела тебя увидеть вчера, и поэтому я, когда тебя выбрал однажды, я нарочно прошел перед ней, а после этого она мне сказала, что находит тебя очень милой, и я был этим доволен и горд. Она также осведомилась о твоей сестре*, и сожалеет, что та уже уехала, также она вспомнила, что они танцевали вместе в институте. Бедная Маша, как мне ее жалко, и как она была бы рада нас видеть на бале.
   Я доволен, что ты одобряешь мое письмо, ибо я чувствовал себя виноватым перед ней, из-за тебя, моя гадкая, злая, и все же очаровательная шалунья, однако, как ты поняла, я на тебя не сержусь, ибо это касается лишь нас двоих, и я вижу, что ты сама теперь чувствуешь, что я бы прав, когда упрекал тебя за комедию, которую ты играла перед ней и которая ее так огорчила во всех отношениях. Но меня утешает, что она уехала, успокоившись и убедившись, что мы не изменили своего отношения к ней, и что именно наш долг попытаться исправить зло, которое мы ей причинили, доказав ей нашу настоящую привязанность, которая никогда не изменится. Мое незапечатанное письмо докажет ей также то, что я никогда не прекращал ей повторять: что мне нечего от тебя скрывать. И если она на какой-то миг поддалась каким-то другим мыслям, это лишь благодаря всему тому, во что ты пыталась заставить ее поверить, Бог знает почему. Она одна нас очень давно понимала и знала, и знает теперь больше, чем раньше, чем мы стали друг для друга.
   Ты помнишь, что я тебе об этом говорил не раз, но ты убедилась в этом лишь после того, как она сама тебе об этом сказала в последние дни перед отъездом. Она давно знала, что мы сделались все друг для друга. Именно так и ничего более. Пойду теперь отдыхать в ожидании нашего свидания и бингерле, к которому я страстно стремлюсь более, чем когда-либо.
   В 11 1/2 часа вечера. <…> Также я чувствую, что счастлив, счастлив, счастлив, как я недавно повторял тебе это, когда мы были одним, что люблю тебя и любим ангелом, которого Бог мне послал для счастья моей жизни. Я хотел бы только, чтобы он дал мне однажды возможность жить лишь для тебя и иметь возможность делать бингерле, без страха перед последствиями, но с надеждой иметь их, что также стало одной из моих идей фикс, и о чем ты мне говоришь в своем вчерашнем письме по поводу твоего сна. Но как ты можешь просить у меня за это прощения, когда ты знаешь, что именно я был бы на вершине счастья, если бы смог дать его тебе. О, да, я почувствовал, что наши молитвы на мессе были одинаковы, совершенно одинаковы, и что мы хотели бы иметь возможность молиться вместе, как в Париже*. Я тоже никогда не забуду все это блаженство и покой, что твое присутствие давало мне, и в своем воображении я попрежнему вижу перед собой твое лицо, как и тогда. Да, конечно, чувство взаимного обожания, которое составляет наше счастье, растворится с нами в могиле, и даже в загробном мире мы почувствуем, что любим друг друга, как и здесь. А пока ты стала моей жизнью, а я - твоей. Именно так и ничего более.
   О, мой ангел, как я огорчен этими неприятностями в связи с нашими встречами в санях, которые, по сути, конечно же, более невинны, чем когда мы останавливаемся для беседы во время пеших прогулок, и я признаюсь, что я всегда делаю это с опаской, в частности из-за сплетен, которые могут появиться по этой причине. В этой связи мне кажется, что Михаил* был несправедлив к нам, ибо как можно упрекать нас в том, что мы встретились на улице в санях, когда все встречаются гораздо чаще на самых оживленных улицах. Замечания, сделанные на твой счет княгиней Бенкендорф*, наоборот, доставили мне большое удовольствие, ибо ты знаешь, что я счастлив и горд, когда слышу, как отзываются хорошо о моей обожаемой шалунье, которую я люблю страстно, и принадлежать которой я счастлив и горд. <…> Так завтра я надеюсь, что мы сможем увидеться в 2 часа, как обычно, а в четверг нам придется потерпеть до 8 часов ве- чера. Перед отъездом завтра вечером на охоту в 9 часов я рассчитываю еще сходить в русскую оперу: Фенелла, куда они тоже собираются, а в среду, вернувшись около 9 часов вечера, я пообещал отправиться прямо в итальянскую оперу, на бенефис Марио. Я умоляю тебя, милый друг, пошли мне свое письмо не завтра вечером, а в среду утром по почте, или вечером с нарочным, чтобы я мог иметь возможность утешиться и узнать твои последние новости. Теперь пора тож. Пойду Богу молиться за нас и лягу как всегда, мысленно прижимая тебя, ангел мой, к твоему сердцу.
   Твой навсегда.

 * Долгоруков Сергей Михайлович (1845–1874) – брат Екатерины Михайловны Долгоруковой.
** Великая княгиня Мария Федоровна, супруга цесаревича Александра Александровича в 1868 г. была беременна своим первенцем – будущим императором Николаем II.
*** 23 мая 1867 г. император Александр II в сопровождении сыновей и придворных посетил Всемирную выставку в Париже. В Париж приехала и Екатерина Михайловна Долгорукова. 25 мая 1867 г. во время прогулки в императо- ра Александра II стрелял поляк А. Березовский.
**** Очевидно, речь идет о брате императора, великом князе Михаиле Николаевиче. В отличие от своей супруги, великой княгини Ольги Федоровны, резко порицавшей связь императора с княжной Долгоруковой, он считал себя не вправе критиковать поведение императора, однако, видимо, просил Александра II вести себя более осмотрительно, чтобы не оскорблять чувства императрицы Марии Александровны.
***** Очевидно, речь идет о княгине Марии Александровне Волконской, урожденной графине Бенкендорф (1820–1881).

Предварительная оценка: 230 000 – 300 000 р.

Цена продажи: 220 000 р.